Наталія Філоненко


 

Я уже немножко нарушаю правила игры...

 

— Після закінчення кураторських студій у Нью-Йорку ти, звичайно, із зовсім новим розумінням проблеми розпочнеш свою діяльність в Україні?
— Пока ещё очень всё не ясно. Я устала от напряжённой программы и ритма жизни в Америке. Приехав в Украину, поняла, что правильно сделала. Многие друзья удивляются моему возвращению домой — ведь была возможность остаться ещё на год. Но я привыкла следовать своим желаниям, и после некоторых колебаний пришла к пониманию того, что счастливой там быть не могу. Эта страна не для меня, а здесь, по крайней мере, ещё не ясно. Реально получается, что мы выбираем не там, где лучше, а выбираем из двух зол. Но очень долго жить в неопределённости сложно.
У меня создаётся впечатление, что не буду связана с какой-то официальной институцией, хотя бы пару лет. Думаю начать деятельность по созданию музея современного искусства...

Отже, інституція тобі все-таки необхідна?
— Конечно, это решило бы много вопросов. Но я не верю, что это случится скоро, — нужно

время, понимание и сотрудничество коллег, чтобы попробовать достать фонды и здание для музея.

— Як така схема працює в Америці?
— Эта схема чётко отрегулирована, и экономика построена таким образом, что спонсоры, вкладывая деньги в искусство, избавляются от части налогов, кроме этого, они имеют ещё и рекламу как меценаты. В Украине этого пока ещё нет, и не думаю, что у компаний есть экономическая заинтересованность. Те отдельные люди, которые финансируют проекты, делают это больше из интереса. А хотелось бы, чтобы личный интерес совмещался с пользой, — тогда схема работала бы гораздо эффективнее. В таком случае, можно было бы верить в возможность открытия музея. Ведь получается просто абсурдная ситуация: идут дискуссии, что американские музеи современного искусства теряют своё значение, и многих художников и кураторов не устраивает музейная политика. Мы совсем на другом уровне, у нас даже нет объекта для критики — ни одного музея современного искусства в стране. Если

в Америке художники иногда уходят из музейного пространства и ищут странные, неожиданные места, то здесь очень актуальной была бы интервенция современного искусства в существующие музеи. У меня есть идея такого «музейного проекта», когда художник интегрирует свою работу, скажем, в зал исторического музея, в его состоявшуюся среду экспонатов. Такая интервенция была бы интересна не как новый ход в современном искусстве, в этом нет ничего нового. Но в местном контексте это больше игра нового со старым, желание сдвинуть устоявшееся значение музея как института культуры, а также продемонстрировать «бездомность» современного искусства.

— У принципі, не обов’язково акцентувати на галерейному просторі, можна працювати в будь-якому середовищі, дати можливість художнику відчути його ландшафтність та специфіку.
— Конечно, можно, и, к тому же, нет другого выхода. Происходит такое ужесточение ситуации, когда выставочные пространства прекращают существование, не окупая себя. На протяжении последних нескольких лет выставочное пространство заметно уменьшилось. Остаётся галерея ЦСИС и очень проблематичный зал Союза художников, где нормальной выставки сделать практически невоз

можно. Хотя реально цензуры у нас нет на государственном уровне, но она происходит на личном, на уровне вкуса директора галереи или музея. Куратор постоянно должен идти на компромисс — все зависит от политики институций или личных контактов. Кроме того, специфичность и неизбежная оригинальность нашего кураторства заключается в том, что мы не имеем выбора — быть академичными или импровизационными. В нашей ситуации невозможно быть академичным куратором. Невозможно прийти в мастерскую к художнику и выбрать определённую работу под проект — нет достаточного количества соответствующего материала. Выходит, что куратор должен «заказывать» работу под идею и идти на определённый риск. Одно дело обговорить, как вещь будет выглядеть, другое — законченная работа. Такая неопределённость иногда предполагает приятное удивление, а иногда и разочарование. Получаются такие лабораторные поиски, полная импровизация — большинство работ производятся непосредственно к проекту, и трудно предугадать конечный результат.

— Повернімося до Нью-Йорка, до кураторських студій...
— Это двухгодичная кураторская программа, включающая различные курсы: история выставок и музеев, методология художественной критики, философия искусства и практические вопросы, например, этика отношений куратора с автором, куратора и институций. Куратор функционирует как политик. Его умение убеждать художника, финансиста, директора галереи во многом определяет продвижение проекта.

Ещё десять лет назад не было такого большого внимания к фигуре куратора, и этот определённый сдвиг в понимании роли современного куратора происходит не случайно. Все последние крупные международные выставки показали, что главное сейчас — не презентация отдельного художника, не представление художественной ситуации отдельных стран. Внимание смещается к идеям, процессам и ситуациям. Получается, что куратор, который конструирует такие акции, иллюстрируя подобные явления, приобретает роль автора. Наблюдаются тенденции, когда интерес смещается не в пользу художника, место которого сводится к роли статиста в общем хоре, руководимым куратором. Из эстетического арбитра он превращается в центрального игрока на сцене глобальной культурной политики.
Выбор куратора иногда направлен на людей, которые как бы даже и не являются художниками, но делают вещи, темы которых затрагивают идею куратора. Конечно, при этом не идёт речь о презентации, продвижении конкретного автора или артистической группы. Амбиции, методология, личный стиль куратора является не менее существенным, чем работа художника. Но это больше европейское понимание кураторства. В Америке роль куратора как автора гораздо более ограничена. Политика институций защищает художника от «произвола» куратора. Куратор очень лимитирован в проведении своих личных идей, они могут только на определённый процент не совпадать с политикой музея или галереи, с которыми он сотрудничает. К примеру, у меня будет в октябре выставка в Нью-Йорке «Одетые в белое», для участия в которой приглаше
ны двое американских художников, один из Австралии и авторы с Украины.
Я уже немного нарушаю правила игры, не предлагая жестко выстроенную концепцию. Мне интересно противопоставить разные художественные стратегии, объединив работы по достаточно абсурдному принципу — белая одежда. С украинской стороны — более провокативная и ироническая стратегия, западная же более концептуально выстроена. В этой выставке я не могу себе позволить той свободы, которая возможна здесь, — например, быть на презентации в каком-либо образе. В Америке куратор на это не имеет права: представляя какую-то галерею или будучи ассистентом какого-то музея он должен придерживаться их политики. Конечно, такие жесткие условия работы оправданы — институции дают протекцию, платят зарплату, предоставляют пространство или свою коллекцию для работы. Здесь, в Украине, я представляю саму себя как куратор, и я свободна, но за свободу нужно тоже платить.

— Виходить, що куратору пропонується роль, визначена системою?
— В такой системе все играют определённые роли. В Америке создаётся впечатление, что всё должно быть определено и чётко разгра

ничено. Роль куратора очень конкретная, и он должен быть в тени. Европейский стиль кураторства предполагает художественный проект как философское утверждение, где куратор более свободно говорит о жизни языком искусства, иногда даже самым абсурдным образом. Например, известному куратору Харольду Зиману предложили создать проект, задача которого сводится к тому, чтобы как минимум 50% людей, которые пройдут через выставочное пространство, «изменились». Абсолютно абсурдная и мистическая задача, которая реально не контролируема. И в этой игре куратор играет роль автора-«писателя». Такие утопические идеи возможны только в европейском кураторстве.

— Як тобі цікавіше працювати — безпосередньо з авторами чи з готовою колекцією?
— Как когда. На Западе, если работать с коллекцией, нет проблем — работы поднимаются с хранилища, и даже, если коллекции недостаточно, то часть работ можно одолжить у коллекционера или у художника. Если автор связан с галереей, в этом случае нужно ещё согласование с галереей, после чего работа попадает в проект. За это участие не платят, но коллекционеры и художники заинтересованы в дополнительной репрезентации. На уровне известных художников, конечно, это более сложно — не все участвуют в групповых выставках. Если у художника идут персональные выставки по всему миру, то трудно убедить его дать работу в групповой, локальный проект. У нас намного проще работать с авторами, чем с коллекцией, так как, если здесь и есть коллекции современного искусства, то я пока не вижу формы работы с ними.

— Ситуація цікава. У нас є художники дуже високого рівня, яких можна презентувати на Заході...
— Мне не было стыдно за наше искусство — стыдно за бедность всей ситуации. С киевской ситуацией и лично с художниками я знакома лет десять. Сейчас, в каком-то смысле со стороны, я оценила их творчество по-новому. Но проблема в том, что очень трудно наших художников интегрировать и делать им имена за рубежом. В этом должна быть заинтересованность западной организации. Скажем, нью-йоркская галерея выставляет бразильского художника, как правило, принимавшего участие в крупных международных выставках, и делается это уже с гарантией того, что бразильские коллекционеры купят его работы. И для бразильских коллекционеров важно приобрести работы в Нью-Йорке, а не просто пойти в студию и напрямую купить у автора. Это такой странный механизм повышения рейтинга и работы, и художника. А какой украинский коллекционер, если такой есть, купит работу украинского художника в галерее Нью-Йорка? Другая проблема: у нашего государства нет никакого интереса выставлять сейчас наших художников на международных выставках, хотя для этого не нужны очень большие деньги. И я бы могла представить любого интересного украинского художника, имея определённую сумму. Сейчас же, после того, как есть личные контакты и знание среды, делать такие презентации на Западе стало теоретически возможно. Но я не заинтересована вывозить чисто украинские проекты, то есть продолжить стратегию мар гинальных выставок. Это проблема, которую достаточно часто обсуждают в арт-мире. Маргинальные выставки — то ли чисто национальные, то ли внутриамериканские, скажем, гей-арт или блек-арт, — неинтересны. Хотелось бы, чтобы речь шла об искусстве, а не о презентации какой-то социальной группы или страны. И, в принципе, для меня интересно соединить в одной выставке наше искусство и, скажем, американское. Конечно, намного проще привезти украинское шоу. Но оно будет выглядеть, как очередная маргинальная выставка. Для меня же это профессиональная и увлекательная задача — найти принцип, тему, как сложить в одно целое разные ментальности, реальности и стратегии.

— Чи гей-арт, феміністичний арт як явища актуальні в американському середовищі, чи це просто модняцькі штуки, в які бавляться?
— Почему я заинтересовалась этой темой — у нас гей-арта вообще нет, как нет и феминистического арта. На Украине гей-движение уже не преследуется, но не понятно, как об этом говорить, — язык ещё не найден. На Западе это движение нашло своё место в обществе и в арте, но всё равно оно остаётся маргинальным, наравне с феминистическим или блек-артом. Этот арт часто отражает политическую борьбу определённой социальной группы. В искусстве это борьба за право выставляться в любом галерейном пространстве. Гей-арт как субкультура интегрируется в большие выставки, но часто всё-таки происходит деление по группам, и всегда всё оговаривается. Для меня важно всё «смешать», чтобы не было формальных границ и не происходило деление по внешним признакам. Свой дипломный проект я построила так, чтобы он представлял разных художников с абсолютно разными проблемами. Например: Арсэн Савадов представил интервенцию в украинскую шахту, но при этом и классовую борьбу; Хантер Рейнолдс и Макина Хенрисон — типичный гей-арт, проблемы пола, баланс женского и мужского; Марико Мори, японская художница, затрагивает одновременно проблемы женщины в Японии и высокой технологии, киберсексуальности и экзотики Востока.
Феминистический арт в Америке утвердился и определился как движение и никого не шокирует. Это уже давно не радикальное явление, как раньше, и уже говорится о пост-феминистическом периоде в искусстве.
В Украине проблема феминизма не ставала и не встаёт, она не артикулируется. Теоретически у нас никогда не было базы для его возникновения. Женщина не воспринималась как сексуальный объект или «машина» для домашней работы. Она не сидела дома с детьми — она часто была рядом с мужчиной, и вместе они строили коммунизм.

— Все ж таки, що за інтерес переслідує куратор, тягнучи весь вантаж проектів, виконуючи найчорнішу роботу?
— В нашем обществе люди не боятся ввязываться в неопределённые ситуации. Фатализм превращается в жизненную философию, абсурдность — в повседневную жизнь. Наше общество более иррациональное, бедное экономически, и кажется, что мы меньше имеем права мечтать о счастье. И в то же время, кажется, подсознательно мы претендуем на это право даже больше, чем в развитом структурированном обществе. Каждый ищет свой путь. Свой я хочу найти в пространстве искусства. Оно даёт мне возможность играть, это поле для создания другой, несуществующей реальности. Может, это звучит высокопарно, но искусство для меня — это образ жизни. Открытие выставки, два часа презентации — это компенсация за все нервы и усилия, вложенные в дело. Выставка — это плод моей фантазии, какое-то утверждение, выраженное через комбинацию разных творческих энергий. Открытие — это время, когда магия этой конструкции проверяется. Есть она или нет — судить зрителю и критику.