|
— Після закінчення кураторських студій у Нью-Йорку ти, звичайно, із
зовсім новим розумінням проблеми розпочнеш свою діяльність в Україні?
— Пока ещё очень всё не ясно. Я устала от напряжённой программы и ритма
жизни в Америке. Приехав в Украину, поняла, что правильно сделала. Многие
друзья удивляются моему возвращению домой — ведь была возможность остаться
ещё на год. Но я привыкла следовать своим желаниям, и после некоторых
колебаний пришла к пониманию того, что счастливой там быть не могу. Эта
страна не для меня, а здесь, по крайней мере, ещё не ясно. Реально получается,
что мы выбираем не там, где лучше, а выбираем из двух зол. Но очень долго
жить в неопределённости сложно.
У меня создаётся впечатление, что не буду связана с какой-то официальной
институцией, хотя бы пару лет. Думаю начать деятельность по созданию музея
современного искусства...
— Отже, інституція тобі все-таки необхідна?
— Конечно, это решило бы много вопросов. Но я не верю, что это случится
скоро, — нужно
время, понимание и сотрудничество коллег, чтобы попробовать достать фонды
и здание для музея.
— Як така схема працює в Америці?
— Эта схема чётко отрегулирована, и экономика построена таким образом,
что спонсоры, вкладывая деньги в искусство, избавляются от части налогов,
кроме этого, они имеют ещё и рекламу как меценаты. В Украине этого пока
ещё нет, и не думаю, что у компаний есть экономическая заинтересованность.
Те отдельные люди, которые финансируют проекты, делают это больше из интереса.
А хотелось бы, чтобы личный интерес совмещался с пользой, — тогда схема
работала бы гораздо эффективнее. В таком случае, можно было бы верить
в возможность открытия музея. Ведь получается просто абсурдная ситуация:
идут дискуссии, что американские музеи современного искусства теряют своё
значение, и многих художников и кураторов не устраивает музейная политика.
Мы совсем на другом уровне, у нас даже нет объекта для критики — ни одного
музея современного искусства в стране. Если
в Америке художники иногда уходят из музейного пространства и ищут странные,
неожиданные места, то здесь очень актуальной была бы интервенция современного
искусства в существующие музеи. У меня есть идея такого «музейного проекта»,
когда художник интегрирует свою работу, скажем, в зал исторического музея,
в его состоявшуюся среду экспонатов. Такая интервенция была бы интересна
не как новый ход в современном искусстве, в этом нет ничего нового. Но в
местном контексте это больше игра нового со старым, желание сдвинуть устоявшееся
значение музея как института культуры, а также продемонстрировать «бездомность»
современного искусства.
— У принципі, не обов’язково акцентувати на галерейному просторі,
можна працювати в будь-якому середовищі, дати можливість художнику відчути
його ландшафтність та специфіку.
— Конечно, можно, и, к тому же, нет другого выхода. Происходит такое ужесточение
ситуации, когда выставочные пространства прекращают существование, не
окупая себя. На протяжении последних нескольких лет выставочное пространство
заметно уменьшилось. Остаётся галерея ЦСИС и очень проблематичный зал
Союза художников, где нормальной выставки сделать практически невоз
можно. Хотя реально цензуры у нас нет на государственном уровне, но она происходит
на личном, на уровне вкуса директора галереи или музея. Куратор постоянно
должен идти на компромисс — все зависит от политики институций или личных
контактов. Кроме того, специфичность и неизбежная оригинальность нашего
кураторства заключается в том, что мы не имеем выбора — быть академичными
или импровизационными. В нашей ситуации невозможно быть академичным куратором.
Невозможно прийти в мастерскую к художнику и выбрать определённую работу
под проект — нет достаточного количества соответствующего материала. Выходит,
что куратор должен «заказывать» работу под идею и идти на определённый риск.
Одно дело обговорить, как вещь будет выглядеть, другое — законченная работа.
Такая неопределённость иногда предполагает приятное удивление, а иногда
и разочарование. Получаются такие лабораторные поиски, полная импровизация
— большинство работ производятся непосредственно к проекту, и трудно предугадать
конечный результат.
— Повернімося до Нью-Йорка, до кураторських студій...
— Это двухгодичная кураторская программа, включающая различные курсы:
история выставок и музеев, методология художественной критики, философия
искусства и практические вопросы, например, этика отношений куратора с
автором, куратора и институций. Куратор функционирует как политик. Его
умение убеждать художника, финансиста, директора галереи во многом определяет
продвижение проекта.
Ещё десять лет назад не было такого большого внимания к фигуре куратора, и
этот определённый сдвиг в понимании роли современного куратора происходит
не случайно. Все последние крупные международные выставки показали, что
главное сейчас — не презентация отдельного художника, не представление художественной
ситуации отдельных стран. Внимание смещается к идеям, процессам и ситуациям.
Получается, что куратор, который конструирует такие акции, иллюстрируя подобные
явления, приобретает роль автора. Наблюдаются тенденции, когда интерес смещается
не в пользу художника, место которого сводится к роли статиста в общем хоре,
руководимым куратором. Из эстетического арбитра он превращается в центрального
игрока на сцене глобальной культурной политики.
Выбор куратора иногда направлен на людей, которые как бы даже и не являются
художниками, но делают вещи, темы которых затрагивают идею куратора. Конечно,
при этом не идёт речь о презентации, продвижении конкретного автора или
артистической группы. Амбиции, методология, личный стиль куратора является
не менее существенным, чем работа художника. Но это больше европейское понимание
кураторства. В Америке роль куратора как автора гораздо более ограничена.
Политика институций защищает художника от «произвола» куратора. Куратор
очень лимитирован в проведении своих личных идей, они могут только на определённый
процент не совпадать с политикой музея или галереи, с которыми он сотрудничает.
К примеру, у меня будет в октябре выставка в Нью-Йорке «Одетые в белое»,
для участия в которой приглаше
ны двое американских художников, один из Австралии и авторы с Украины.
Я уже немного нарушаю правила игры, не предлагая жестко выстроенную концепцию.
Мне интересно противопоставить разные художественные стратегии, объединив
работы по достаточно абсурдному принципу — белая одежда. С украинской стороны
— более провокативная и ироническая стратегия, западная же более концептуально
выстроена. В этой выставке я не могу себе позволить той свободы, которая
возможна здесь, — например, быть на презентации в каком-либо образе. В Америке
куратор на это не имеет права: представляя какую-то галерею или будучи ассистентом
какого-то музея он должен придерживаться их политики. Конечно, такие жесткие
условия работы оправданы — институции дают протекцию, платят зарплату, предоставляют
пространство или свою коллекцию для работы. Здесь, в Украине, я представляю
саму себя как куратор, и я свободна, но за свободу нужно тоже платить.
— Виходить, що куратору пропонується роль, визначена системою?
— В такой системе все играют определённые роли. В Америке создаётся впечатление,
что всё должно быть определено и чётко разгра
ничено. Роль куратора очень конкретная, и он должен быть в тени. Европейский
стиль кураторства предполагает художественный проект как философское утверждение,
где куратор более свободно говорит о жизни языком искусства, иногда даже
самым абсурдным образом. Например, известному куратору Харольду Зиману предложили
создать проект, задача которого сводится к тому, чтобы как минимум 50% людей,
которые пройдут через выставочное пространство, «изменились». Абсолютно
абсурдная и мистическая задача, которая реально не контролируема. И в этой
игре куратор играет роль автора-«писателя». Такие утопические идеи возможны
только в европейском кураторстве.
— Як тобі цікавіше працювати — безпосередньо з авторами чи з готовою
колекцією?
— Как когда. На Западе, если работать с коллекцией, нет проблем — работы
поднимаются с хранилища, и даже, если коллекции недостаточно, то часть
работ можно одолжить у коллекционера или у художника. Если автор связан
с галереей, в этом случае нужно ещё согласование с галереей, после чего
работа попадает в проект. За это участие не платят, но коллекционеры и
художники заинтересованы в дополнительной репрезентации. На уровне известных
художников, конечно, это более сложно — не все участвуют в групповых выставках.
Если у художника идут персональные выставки по всему миру, то трудно убедить
его дать работу в групповой, локальный проект. У нас намного проще работать
с авторами, чем с коллекцией, так как, если здесь и есть коллекции современного
искусства, то я пока не вижу формы работы с ними.
— Ситуація цікава. У нас є художники дуже високого рівня, яких можна
презентувати на Заході...
— Мне не было стыдно за наше искусство — стыдно за бедность всей ситуации.
С киевской ситуацией и лично с художниками я знакома лет десять. Сейчас,
в каком-то смысле со стороны, я оценила их творчество по-новому. Но проблема
в том, что очень трудно наших художников интегрировать и делать им имена
за рубежом. В этом должна быть заинтересованность западной организации.
Скажем, нью-йоркская галерея выставляет бразильского художника, как правило,
принимавшего участие в крупных международных выставках, и делается это
уже с гарантией того, что бразильские коллекционеры купят его работы.
И для бразильских коллекционеров важно приобрести работы в Нью-Йорке,
а не просто пойти в студию и напрямую купить у автора. Это такой странный
механизм повышения рейтинга и работы, и художника. А какой украинский
коллекционер, если такой есть, купит работу украинского художника в галерее
Нью-Йорка? Другая проблема: у нашего государства нет никакого интереса
выставлять сейчас наших художников на международных выставках, хотя для
этого не нужны очень большие деньги. И я бы могла представить любого интересного
украинского художника, имея определённую сумму. Сейчас же, после того,
как есть личные контакты и знание среды, делать такие презентации на Западе
стало теоретически возможно. Но я не заинтересована вывозить чисто украинские
проекты, то есть продолжить стратегию мар гинальных выставок. Это проблема,
которую достаточно часто обсуждают в арт-мире. Маргинальные выставки —
то ли чисто национальные, то ли внутриамериканские, скажем, гей-арт или
блек-арт, — неинтересны. Хотелось бы, чтобы речь шла об искусстве, а не
о презентации какой-то социальной группы или страны. И, в принципе, для
меня интересно соединить в одной выставке наше искусство и, скажем, американское.
Конечно, намного проще привезти украинское шоу. Но оно будет выглядеть,
как очередная маргинальная выставка. Для меня же это профессиональная
и увлекательная задача — найти принцип, тему, как сложить в одно целое
разные ментальности, реальности и стратегии.
— Чи гей-арт, феміністичний арт як явища актуальні в американському
середовищі, чи це просто модняцькі штуки, в які бавляться?
— Почему я заинтересовалась этой темой — у нас гей-арта вообще нет, как
нет и феминистического арта. На Украине гей-движение уже не преследуется,
но не понятно, как об этом говорить, — язык ещё не найден. На Западе это
движение нашло своё место в обществе и в арте, но всё равно оно остаётся
маргинальным, наравне с феминистическим или блек-артом. Этот арт часто
отражает политическую борьбу определённой социальной группы. В искусстве
это борьба за право выставляться в любом галерейном пространстве. Гей-арт
как субкультура интегрируется в большие выставки, но часто всё-таки происходит
деление по группам, и всегда всё оговаривается. Для меня важно всё «смешать»,
чтобы не было формальных границ и не происходило деление по внешним признакам.
Свой дипломный проект я построила так, чтобы он представлял разных художников
с абсолютно разными проблемами. Например: Арсэн Савадов представил интервенцию
в украинскую шахту, но при этом и классовую борьбу; Хантер Рейнолдс и
Макина Хенрисон — типичный гей-арт, проблемы пола, баланс женского и мужского;
Марико Мори, японская художница, затрагивает одновременно проблемы женщины
в Японии и высокой технологии, киберсексуальности и экзотики Востока.
Феминистический арт в Америке утвердился и определился как движение и
никого не шокирует. Это уже давно не радикальное явление, как раньше,
и уже говорится о пост-феминистическом периоде в искусстве.
В Украине проблема феминизма не ставала и не встаёт, она не артикулируется.
Теоретически у нас никогда не было базы для его возникновения. Женщина
не воспринималась как сексуальный объект или «машина» для домашней работы.
Она не сидела дома с детьми — она часто была рядом с мужчиной, и вместе
они строили коммунизм.
— Все ж таки, що за інтерес переслідує куратор, тягнучи весь вантаж
проектів, виконуючи найчорнішу роботу?
— В нашем обществе люди не боятся ввязываться в неопределённые ситуации.
Фатализм превращается в жизненную философию, абсурдность — в повседневную
жизнь. Наше общество более иррациональное, бедное экономически, и кажется,
что мы меньше имеем права мечтать о счастье. И в то же время, кажется,
подсознательно мы претендуем на это право даже больше, чем в развитом
структурированном обществе. Каждый ищет свой путь. Свой я хочу найти в
пространстве искусства. Оно даёт мне возможность играть, это поле для
создания другой, несуществующей реальности. Может, это звучит высокопарно,
но искусство для меня — это образ жизни. Открытие выставки, два часа презентации
— это компенсация за все нервы и усилия, вложенные в дело. Выставка —
это плод моей фантазии, какое-то утверждение, выраженное через комбинацию
разных творческих энергий. Открытие — это время, когда магия этой конструкции
проверяется. Есть она или нет — судить зрителю и критику.
|
