Арсен Савадов


Говорить просто об искусстве сегодня считаю неуместным

 

— Арсене, інформація в періодиці проходить така, що ти займаєшся жорстким артом. Однак я не бачу в твоїх роботах жорсткості, я не бачу в них аґресивності і не думаю, що тобі необхідно займатись епатажем цього суспільства!
— Абсолютно правильно ты говоришь. Наверное, сами понятия «эпатаж», «шокинг» — методы культуры. Для меня это не самоцель и никогда не было самоцелью. Потому что любой эпатаж вырождается в пафос — и ты начинаешь зависеть от того, что эпатируешь, зависишь от имиджа, и если уже не эпатируешь, то тебя, собственно, не воспринимают. Но палитра культуры довольно широкая, как и палитра нашей жизни, — так что этот один из методов выражения, когда он необходим, используют. Важно, какой message заложен в этом. Если он осваивается в тактике эпатажа — пожалуйста! Когда же нет, то никакими усилиями, никаким шокированием ничего не добьёшься. И все эти выводы в прессе — очень банальные искусствоведческие оценки.
Естественно, мы появились на арене с очень скандальной работой, и механика её рождения была совершенно мистической. В то время пресса обзывала нас сатанистами и призывала покончить с нами, и чудо, что не покончили. Я считаю, что скорее публике нужен стресс и нужен скандал, а так как искусство — вещь светская и постоянно на виду, то его используют в своих интересах. Когда доходишь до глубины понимания этих вещей, то осознаёшь — неужели Гойя хотел кого-то шокировать!
В одном музее в Голландии я видел рисунки Гойи и одновременно Дюшана. Гойя, классик, настолько эпатировал меня спустя столько лет, что Марсель Дюшан, который является отцом эпатажа, оказался потрясающе классическим. Серьезная личность не работает в одном направлении — тот же Высоцкий, народный гений, начинал с эпатажа, и какие лирические вещи он потом писал. Почему я так волновался за молодых? Мне всегда говорили: придёт новое поколение и оно ещё подумает о вас — шокирует и разберётся с вами. Десять лет я ждал этого поколения, этих циников, которые придут и покажут. А пришли новые консерваторы и говорят о моих проектах: это нужно выбросить как мусор, такое в галерее нельзя выставлять! Я понял, что пришло не то поколение, которым нас пугали, а то, которого мы не ожидали, — и это страшно.
Многие молодые люди, которые входят в мои проекты как пассивные модели, потом готовы работать бесплатно. А почему? Они заражены, инфицированы внутренней культурой. И не важно, кто дал им толчок, пробудил причастность к культуре — Рембрандт, Моцарт, другой кто-то, или они пообщались с нами.
Я очень долго держу человека в определённых «шлюзах»: не то что не даю информации — как бы заставляю его стать не соучастником, а до конца согласится с тем, что он сам этого хочет. И тут очень хороша фраза Ницше: прежде, чем бороться за свободу, подумай, нужна ли она тебе! Это очень тяжкое и тяжёлое бремя. И ребятам, которые сейчас входят в арт, влазят это дело, надо хорошо подумать, и если влезать, то до конца — наполовину нельзя.
Когда девяносто восемь процентов художников поняли, что нет рынка, как только они осознали, что красная цена за живопись —двести долларов, чего нет нигде в мире вообще, — сразу определились. Многие из них мерили нас, меня и Юру Сенченко, на себя — вот, мы можем делать лучше. Но ничего никто не может сделать лучше, — мы делаем то, что принадлежит нам, а они делают то, что принадлежит им. Они работают на какой-то коммерческий рынок, и всё стало на место, все самоопределились — жизнь определила. Ребята должны понять, за чем они идут — за деньгами, за славой? Нужно идти за славой, за успехом и за современным искусством. А если только за деньгами и за славой — тут нечистым попахивает.
Я всегда хотел славы. Я до болезни честолюбивый человек: люблю, когда обо мне говорят, если говорят правду. И когда такие же интенции есть у ребят — надо пробовать.

— Що для тебе є подразником?
— Понимаешь, каждый из нас пережил в жизни сильные потрясения: для кого-то это Афганистан, для кого-то сильнейшая любовь и неудача.
Если ты не пережил инициацию дедов и отцов, и не «разрывал могилы», и тебя не заставляли «вытаскивать кости своих предков», чтобы приобщится к истории, к традиции, — то единственная инициация появляется после тяжелейшего испытания, когда сталкивается наше эго с чем-то, что мы не можем адаптировать, не можем подавить, — с некой субстанцией, скажем, как любовь. Она сильнее крайних наших точек — это очень тяжело и очень здорово, даже когда всё заканчивается колоссальной драмой и депрессией на многие годы. Но я знаю, что с такими людьми мне легче общаться потому, что такая инициация, как метод очищения, метод вечной дистанцированности, предполагает чистоту и искренность. Я пережил драматическую жизнь (которой не видно, но это и не важно), и единственная инъекция, которая меня может спасать, — это культура, это арт. Ничего больше меня не стабилизирует — ни деньги, ни даже понятие свободы. Это потрясающее слово, но как применить его, осмыслить? Я сделал банально — специально сказал о любви, если бы я сказал о внутренних переживаниях — то они вечны. Любовь — это наш пик от двадцати до тридцати. В этот период не знаешь осторожности, ты открытый, влазишь полностью и бесповоротно в это ощущение. С этого начинается искусство. Так же ты потом воспринимаешь и жизнь, воспринимаешь арт, здесь ты обретаешь опыт и истинную свободу — свободу так больше не делать.

— Без внутрішньої гостроти, звичайно, важко щось зробити в арті, крім того, існують інші проблеми...
— И главная проблема — это финансирование. Но если всю жизнь говорить, что нет денег, то ничего и не будет. Вот сейчас у нас не было донорских инъекций, а проект лежит на столе* — он сделан. Финансировался он из собственного кармана, и никого это не волнует. В Америке никто не спрашивает о твоих проблемах, и если ты не платишь, то тебя уже нет.
Опять-таки к ребятам — есть желание работать, значит, не надо делать больших проектов, лучше сделать одну вещь. Умение концептуально мыслить и из ничего сделать что-то — это и есть настоящее искусство. Надо начинать с минимализма — не с минимализма как стиля, а с минимализма мышления. Если ты обладаешь концептуальной школой и понимаешь, как появляется предмет, с каких интенций, как ты его ставишь, за счет каких ресурсов, как он может реализоваться, то достаточно эскиза, чтобы впечатляло. Тем более, на Западе сейчас большинство художников не делают многомасштабных проектов, и только единицы позволяют себе такую роскошь. Основная масса художников, которые работают в хороших галереях, — покупают холстик, красочку или другие материалы для арта и создают просто талантливые объекты. Так они зарабатывают на жизнь, параллельно создавая фотографии, видео или ещё что-то другое. Нью-Йорк — студенческий город, в хорошем смысле этого слова. Там все, от пятнадцати до пятидесяти, как студенты в движении, пробуют себя во всём, и только пара-тройка, такие как, скажем, Ричард Сереборк, могут себе позволить экспериментировать с пятнадцатиметровым куском железа. А в основном лучшие галереи Нью-Йорка выставляют утонченное, не силовое искусство — потрясающую графику, карикатуру, минималистические объекты, небольшую живопись. Но приходит осознание того, что это создано не дилетантами, а людьми, которые прекрасно понимают конвертируемость культуры. Культура — это не военно-промышленный комплекс, она никому не нужна. Это то лишнее, что в очень развитых государствах спонсируется фундациями, а в неразвитых существует лишь благодаря тому, что это одна из форм сознания человека.

— У такому випадку, кожен сам за себе — на кого ж опиратися молодим у нашому середовищі?
— Мы изначально не говорим о методологии в искусстве, что это такое, как движется и почему существует понятие демократии в искусстве, а пытаемся разобраться кто есть кто.
Кто такие Боря Михайлов и Сергей Братков, кто такой Илья Чичкан? — это совершенно запутавшиеся художники. На кого они работают? Ни для народа, ни для себя — они пытаются попасть в international контекст, быть понятными всему миру, то есть стать человеком мира.
Это очень опасный разговор, но сегодня я смотрю на художника как на человека, который имеет внутренний message или это просто международный художник-гастролёр. Для меня все эти гастролёры — люди без принципов совершенно, со средней силой эгоизма и выживания. Я старался как бы быть international художником — быть всегда на виду, мелькать на страницах печати, но я понял, что это не моё, что international художник — это еврейский художник, то есть по национальности принадлежит к евреям. В основном только эта нация спонсирует искусство, и надо сказать спасибо, что они это делают. Но у них есть свои правила игры — и я могу об этом говорить, потому что потерял очень много коммерческих галерей из-за несогласия играть в такие игры. Это относится к ситуации, возникавшей во Франции, в Нью-Йорке, где мне предлагали «золотые горы», если я буду делать то, чем занимался в конце 80-х — в начале 90-х. Я мог тупо сидеть и штамповать, получая за это большие деньги. И, наверное, что-то говорит о том, что воспитаны мы на других книгах.
В основе того, что я делаю, лежит создание некоего круга, некоего ордена, пусть он даже не состоится, но я как бы сделал попытку не объединить конкретных людей, а создать предпосылку к ситуации. Что такое круг, что такое культовое начало в художнике? — оно растерянно, его продали на Андреевском спуске все эти жлобы, которые научились рисовать, но никогда не были художниками. Нет аристократов, и до тех пор, пока их не будет, — никто не будет уважать этот труд, эту профессию. Девяносто восемь процентов нужно выгнать вообще, и пусть сидят и продают свои лажовые пейзажи. Должна остаться ясная и чёткая группа людей с хорошим языком, которая знает себе цену и где уровень связи и контактов очень высок. И я считаю, что такой круг могут поддержать финансисты, потому что они сами представляют собой круг, и если они не увидят себе равных по силе, по организации — ничего не будет! Здесь за нами никого нет — только внутренние интенции, свои силы и опыт. Но это начало истории какого-то искусства на этой территории. Молодым необходимо воспринять этот message, понять, что они не одни, правильно выбрать исходную позицию — и есть шанс очутиться в этом круге, где им помогут и где они поймут, что искусство не умирает. И этого достаточно, чтобы не впасть в ложную потенцию international художника. Если молодой человек не будет чувствовать, что есть какая-то организация интеллектуальная, он будет думать, что достиг уже вершины, а она только начинается. В Питере Тимур Новиков пытался что-то такое сделать — создать круг, но его беда заключалась в том, что слишком ясный формальный язык был в основе — неоклассицизм, Новая Академия. Это, понятно, связано было с городом, который перенасыщен культурным наследием, но, тем не менее, как оказалось, это был минус. Сейчас я говорю о менее формальном языке — никакой формальности нет между художниками, а существует приобщенность к какому-то центральному message. То есть, когда используется внутреннее национальное сознание или, как бы сказал философ, слово народа, — это слово Бога. И даже посмотрев на то, что творится сейчас, по аналогии с притчей, понятно, чего хочет народ, — он хочет справедливости! И, естественно, появление ордена культуры заставит власть имущих нести народу справедливость и внутренний покой. Народ задёрганный, и я не стесняюсь расписываться за народ. Мы не должны делать так, как хочет народ, — мы те люди, которым необходимо анализировать отношения между народом и какими-то высшими интеллектуальными субстанциями, ведь мы сами к ним стремимся и можем эту разницу чувствовать и предполагать. Есть возможность влиять на общество так, чтоб эти символы хотя бы мерцали в наших работах, и тогда эти работы будет сложно повесить в кухне — это никак не работы для жилой комнаты. А вышло так, что наша культура уподобилась тому народу, который в попытке сработать идёт на всё. Когда девочка продаёт себя на кольцевой дороге за пять гривен, это есть экстремальное состояние культуры, и никакие интеллектуальные проекты, серые и напыщенные, не возвысят её. Это всё фальшь и неискренне.
В контексте журнала, получился неожиданный разговор, потому что говорить просто об искусстве сегодня считаю неуместным.