Сергій Якунін

— Зараз український жорсткий арт має неадекватну реакцію в нашому середовищі і за кордоном. Те ж саме — російський арт, що є ще більш радикальним та соціально спрямованим. А я прослідковую у ваших з Сергієм проектах зовсім інший підхід до розуміння речей, інші теми ...

Анна: Эти темы выявились органично, «запрограммированная» жесткость как феномен моды, на мой взгляд, бесперспективна. Ее можно понять, даже принять, как, например, творчество Бреннера и Кулика, но одновременно с пониманием ее онтологии понимаешь и ее источник. А он очень некрасив, в лучшем случае — это болезненный эгоцентризм. А присущая мне созерцательность определяет как раз полный отказ от модной жесткости...
Сергей: В этом случае существует проблема понимания нашего с Анной творчества. Безусловно, агрессивность некоторых артефактов функционально задана именно как средство обратить на себя внимание, даже если она честна и органична для их авторов... Просто некоторым творческим натурам органически присуща активная экстравертность. Поэтому наше с Анной неяркое, медитативное искусство зачастую остается незамеченным, не провоцирует к себе скандального интереса.

— Анно, можливо, таке ставлення до жорсткості подачі спровоковане власне умовним розподілом на «чоловічий» та «жіночий» арт?

— Мати свою мову, усвідомлення розуміння — великий кайф...

Анна: Да, понимание неотделимо от фактуры используемого художником языка. Бодриар просто систематизировал вещи. Раскладывая их и наблюдая, он прошёл свой путь, выстроил свою систему — и выразил ее языком вещей.
Сергей: Язык не может проявиться спонтанно, так проявляется только чужой, эпигонский взгляд на вещи. По мере становления индивидуальности художника, по мере вычленения себя из континуума художественного процесса рождается и индивидуальный язык искусства. Тогда не трудно определить, какие работы данного художника ранние, а какие — уже зрелые, когда он уже свой язык обрел и свободен в его стихии. Причем здесь возможны пересечения, «интерференции», и это никак не связано с взаимовлияниями. В Одессе, на презентации проекта «Батискаф», художник из Японии изъяснялся языком Малевича, хотя ни разу не был на Украине. В свою очередь, у меня чисто восточное отношение к фактуре материала, в какой-то мере я говорю языком, традиционным для этого японца. Мы говорили об одном и том же — я его языком, он — языком Малевича, и понимали друг друга. А зачастую видишь свои идеи, реализованные другими людьми, которые не имеют о тебе понятия... Что-то телепатически носится в воздухе, что-то, что в какое-то время становится необходимым многим. Возникает архетипическое подсознательное ожидание определенных творческих прорывов — и тогда ты понимаешь, что ты включен в художественный процесс, что тебя «несет» в нужном направлении...
Анна: С похожей ситуацией я столкнулась в Австрии, в замке Попендорф, на симпозиуме «Медитация и возвышение духа». Его организовал теолог, многолетний опытный куратор. Он решил организовать диалог Запад — Восток, католицизм — православие. Несмотря на идентичность текстов Библий этих конфессий, между ними есть противоречия на уровне толкований. Нашей задачей было как раз выявить несущественность, «мифичность» этих разногласий на основе языка искусства — пока что единого для всего мира, добиться большего взаимопонимания и в мировозренческих вопросах. И в какой-то мере всем участникам симпозиума удалось превратить замок Попендорф в своеобразный макет всей Европы.

— Якщо відштовхнутися від цієї теми, то можна говорити про проблему: людина — середовище.

Сергей: Мы живём в природе, в среде и должны быть корректны к ней. Первоначально существуют стихии: камни, вода, песок, лес и д.т., которые несут определенную энергетику, структуру. К пониманию чего нужно постепенно пробиваться. И потом, когда находишь крупинки и начинаешь постепенно восстанавливать стилистику этой стихии, то понимаешь, что это было что-то грандиозное.
Подходя к глыбе камня, просто любуешься этим материалом, его чистотой — как белым листом бумаги. Как только начинаешь вторгаться в него, то он сразу теряет свою мощь, — она осыпается осколками. И законченная работа скульптора вызывает жалость: как можно сломать эту совершенную структуру, смять её?

И о масштабности... Почему меня увлекает работа с песком? Когда находишься около него, работаешь с ним, то теряешь ощущение меры. Уже нет твоего масштаба среди песка — он может быть большими камнями и пылью, на нём можно лежать, и он может тебя поглотить. Когда ты входишь в систему песка, в его структуру, как во вселенную, — ты властелин и одновременно не в силах что-либо изменить. Единственное, что можно сделать, — это, используя его свойства, обозначить направление своей мысли, где-то чуть-чуть подчеркнуть, просто обозначить направление взгляда, поставить стрелку — и то это уже будет нарушением системы. Структура песка, также, как и структура всех остальных стихий, — совершенная. Когда начинаешь её использовать, наносить фактуры, появляется изобразительность. Но не художественная изобразительность важна — хочется лабораторной работы. Когда проявляется материал и начинает совершенно кардинально работать, он может выплеснуться положительными эмоциями и тут же дать глубину, в которую ты можешь улететь.

Всё чаще и чаще ловлю себя на мысли, что восточные истины очень близки мне.
Анна: У меня был такой опыт на симпозиуме «Land-Art». В начале столько носишь в себе идей, вокруг — лес, деревья, вода, земля... И вдруг понимаешь, на сколько идея должна быть емкая, чтобы её воплотить в этом пространстве. Можно снести половину леса, а можно вглубь идеи продвинуться и найти одну точку, которая станет толчком для нового взгляда на вещи, нового осознания пространства.
Нахожу своё место, свою точку — сосну, брёвна. И просто делаю символическую лестницу. В ней есть всё, и последняя тоненькая веточка — как образ.

— З цієї гілочки можна зірватись?
— Естественно. Но только тот может сорваться, который несёт груз земной. Если говорить о работе духов, то для человека, который достиг уровня, чтобы воспарить, — эта последняя веточка как порог, как последний экзамен...